Курдская литература, пожалуй, наименее изученная среди литератур Ближнего Востока. До середины 19 столетия курдов вообще считали народом бесписьменным, не создавшим собственной национальной культуры. Между тем памятники курдской литературы имеют тысячелетнюю традицию.

По-видимому, в начале XI в. жил и творил курдский поэт Али Харири. Среди его преемников наиболее известными и популярными были народный певец Факи Тейран (XIV в.), поэты-лирики Мелае Джизри и Мела Бате (XV в.) и, наконец, Ахмед Хани (XVII в.) — автор знаменитой поэмы «Мам и Зин», отрывок из которой в переводе на русский мы предлагаем в переводе Нины Габриэлян.

Расскажем вкратце об этом поэте, вклад которого в познание и самоутверждение курдского духа несравним ни с чем.
Ахмед Хани (1650-1708 гг.) – великий курдский писатель, поэт, астроном и философ, служитель Ислама. Родился на землях Хаккари (на территории современной Турции). Затем с семьёй переехал в Баязид. Сейчас находящийся в этом городе мавзолей поэта является местом паломничества всех ценителей курдской культуры.

Племя ханийан, из которого поэт происходил, перекочевало в этот город из области Хеккари незадолго до его рождения. Большую часть жизни Ахмед Хани провёл в родном городе, где на свои средства выстроил мечеть и медресе, которое сам же и возглавил. Недалеко от города находился дворец Исака Паши, который послужил прототипом для написания истории.

Ахмед Хани является автором знаменитой любовной поэмы «Мам и Зин» 1692 года, которую можно с полным правом назвать лучшим памятником курдской литературы. Она пользуется огромной популярностью. Нет такого курда, который не знал бы наизусть хотя бы несколько отрывков из поэмы. Имена героев поэмы, так же как имена Лейли и Меджнуна на всём Ближнем Востоке и Тристана и Изольды на Западе, стали для курдов символом идеальных влюблённых.
Наряду с чувством любви, в поэме воспевается дружба, олицетворённая в образе побратима Мама — Тадждина. Это типичный курдский народный герой — неукротимый и беспощадный в гневе, непоколебимый в решениях, верный данному слову, не знающий, что такое страх или нерешительность. В готовности помочь Маму он жертвует имуществом и восстает против своего повелителя. Такая самоотверженность делает образ Тадждина ярким и рельефным, очень близким и понятным курдскому народу.

В положительных героях этого сказания воплощены все лучшие черты курдского народа — храбрость, мужество, честность, великодушие, благородство и безграничная самоотверженность. «Мам и Зин» составляет славу классической курдской поэзии. По мнению современных курдских литературоведов, именно Ахмед Хани был первым поэтом, который затронул в литературе национальную проблему курдов.

Кроме поэмы «Мам и Зин», его перу принадлежат ряд лирических газелей, арабско-курдский словарь в стихах «Первый плод» и несколько трактатов по поэтике и философии. Из материала самой поэмы «Мам и Зин» видно, что Ахмед Хани был человек высокообразованный, владевший арабским, персидским и турецким языками и хорошо знакомый с литературой народов Ближнего Востока. При ближайшем знакомстве с поэмой перед нами предстаёт фигура замечательного поэта-патриота и гуманиста, проникнутого горячей любовью к своему народу и непоколебимой верой в его творческие силы.

Как человек образованный, Ахмед Хани не мог не видеть ущемлённости курдов по сравнению с другими народами: «Различные народы обладают книгой. Одни лишь курды остались обойдёнными».

С сожалением поэт говорит о том, что в его время забыты литературные традиции курдов и что курдские поэты стали слагать свои стихи на персидском, арабском и турецком языках. Свою поэму Ахмед Хани создаёт на курдском языке для того, чтобы возродить эти традиции и возвысить курдский язык до уровня литературного, поставив его в один ряд с персидским, турецким и арабским.

Для курдов Мам и Зин являются олицетворением курдского народа и Курдистана.

Мавзолей Мам и Зин находится в провинции Джизре и привлекает к себе множество курдов из разных стран мира.
Фильм «Мам и Зин» был снят в 1991 году в Турции. Однако, в тот период в Турции было запрещено использование курдского языка и поэтому фильм был снят на турецком языке и только впоследствии он был переведён на курдский. По сути, это один из первых фильмов Турции про курдов.

Среди других его сочинений важно назвать созданный специально для обучения детей Арабо-курдский словарь «Nûbihara Biçûkan» (Весна детей) 1683 г. и «Eqîdeya Îmanê» (Путь веры), написанный наполовину прозой, наполовину стихами и объясняющий пять столпов Ислама (впервые опубликован в 2000 г. в Швеции).

Ахмед Хани имел многочисленных подражателей: Исмаила Баязиди (1654-1709), Шереф-хана из Челемерика, Мурад-хана Баязиди (1830-1877) и др. Все они являются продолжателями традиций Ахмеда Хани как в области языка и формы, так и в области содержания.

Важно отметить, что одним из первых учёных-литературоведов, занимавшихся изучением этой поэмы, был русский консул в Эрзеруме в середине 19 столетия А. Жаба, собравший небольшую, но очень ценную коллекцию курдских рукописей. Он дал краткий пересказ поэмы на курдском языке, снабдив его французским переводом. Эта работа под названием «Resume de 1’ouvrage kourde d’Ahmed Effendi Khani, fait et traduit par A. Jaba» издана не была, а обнаружить её в рукописи не удалось.

В 1920-х годах текст этого прозаического пересказа, подготовленного А. Жаба, взялся опубликовать X. Макаш, однако издание не было осуществлено. Изучением поэмы «Мам и Зин» занимался и немецкий учёный Мартин Хартманн.
В 1921 г. в Стамбуле курды попытались издать поэму «Мам и Зин». Но это издание в числе других курдских книг было полностью уничтожено по приказанию турецкого правительства. В 1947 г. в Алеппо и в 1954 г. в Эрбиле были осуществлены ещё два издания поэмы «Мам и Зин». Оба они представляют собой лишь печатное воспроизведение текста одной из рукописей поэмы.

Ахмед Хани

Нет, не виновный в подражанье рабском…

Бейты 237-254, 285-305, 326-344 — перевод Нины Габриэлян.

Нет, не виновный в подражанье рабском,
Не на персидском и не на арабском
Свою поэму написал Хани,
Над ней трудился ночи он и дни.
Со дна бокала выпил он осадок
Родного языка, чей вкус так сладок.
Он выпил гущу, а не верхний слой.
Сколь сладостен устам язык родной!
Владеют книгой многие народы,
Ей поверяют радость и невзгоды.
И только курды лишь обделены
И Божьей милостью обойдены.
Создал я эту книгу, чтоб не смели
Твердить, что курды страстью не горели,
Не ведали любви высоких слов,
Что суета — основа их основ,
Что им невежество сковало губы,
Что их обычаи глупы и грубы.
Нет, не погряз в невежестве народ!
Он лишь ни в ком опоры не найдёт.
Не хуже мы других народов мира.
О нет! Но мы беспомощны и сиры.
О, если бы защитник был у нас,
Он от вражды б народ несчастный спас.
Вновь расцвели б искусства и науки,
И сами к струнам потянулись руки.
В стихах бы ожил Мелае Джизри,
Воскрес из мёртвых славный Харири.
Факи Тейран витал бы в них незримо
Бесплотней духа, невесомей дыма.
Но о любви поющий — одинок,
Коль каждый стал влюблённым в кошелёк.
В погоне за дирхемом и динаром
Любой поссорится и с другом старым.
Торгуется, бурлит, хрипит базар —
Нет покупателя на мой товар.
О кравчий, поскорей наполни чашу,
На самом дне бессмертье скрыто наше.
Как дух небесный нежен аромат,
Ласкает лица и туманит взгляд.
Налей, чтоб разлилась истома в теле
И чтоб сердца незрячие прозрели.
Налей, чтоб взоры наши услаждал
Горящий яхонт, раскалённый лал.
О кравчий, чашу дивную наполни
Вином, сверкающим, как стрелы молний.
Обрадуй сердце и печаль развей.
Наполни чашу, кравчий, поскорей!
Наполни чашу жемчугами пота.
Оставят нас печали и заботы.
Подай нам чашу алого вина,
Подобна сердцу алому она.
Пусть нас захлёстывают счастья волны,
Сердца пусть будут, словно чаша, полны.
Ничья душа отвергнуть не смогла б
Вина, что сладостнее, чем гулаб —
Оно волнует кровь и силы множит.
От изобилья этого, быть может,
И мне достанется один глоток,
И в кровь мою вольётся терпкий сок.
Очей моих и губ моих отрада,
Живительная влага винограда,
Больную душу страстью поразит
И в сердце наслажденье породит.
В груди, расширенной от влаги винной,
Возникнет голос чистый, соловьиный,
И птица сердца оживёт опять,
И будет петь, смеяться и рыдать.
Взлетая к небу, падая на землю.
И все умолкнут, этой песне внемля.
И сотни роз увянут от любви,
Зальются звонким смехом соловьи.
Когда же ветер утренней порою
Прольёт на мир дыханье голубое,
И бледный зарумянится восток,
Расправят розы каждый лепесток,
Влюблённых соловьёв пронзят шипами.
Я вам поведаю о Зин и Маме.

***

Я песней оживлю влюблённых вновь,
Я воспою разлуку и любовь,
Поведаю о радости и горе,
И будет плакать ветер, песне вторя.
О Боже, осени мои уста,
Чтоб музыка моя была чиста!
И будут звуки, словно слёзы, литься.
У стариков светлее станут лица.
В очах у юношей сверкнёт гроза,
Красавиц затуманятся глаза.
И все придут моё услышать слово:
И тот, кого томят любви оковы,
И даже тот, кто, страстью обделён,
И даже тот, чей безмятежен сон.
Ревнивец бедный и жених счастливый
Душою внемлют тихому мотиву.
И в каждом сердце задрожит струна.
Прекрасна ль эта книга иль дурна —
Но я над нею потрудился много.
Я в ней любовь воспел, восславил Бога.
Я сад возделал, пОтом оросил.
Пусть этот сад не сочен — мне он мил.
Пусть он незрел, невзрачен и несладок,
Но воздержись, ценитель, от нападок.
Не отвергай его легко, шутя —
Он нежен и невинен, как дитя.
Хоть не блистает кожей золотою,
Но он взлелеян курдскою землёю.
Ребёнок этот некрасив? Ну что ж!
Он первенец, и этим он хорош.
Он нужен мне, как голому — одежда,
Он дорог мне, как нищему — надежда.
Хоть я построил неказистый дом,
Он мной воздвигнут, а не взят внаём:
Ни замысла, ни слога, ни сюжета
Не выкрал у другого я поэта.
Во мне огонь родной земли пылал,
По-курдски я поэму написал.

* * *

Как мельница, вращает нас судьба,
Подвластны ей и царь, и голытьба.
Судьба бросает нас из бездны в бездну,
Мы — лишь зерно для мельницы небесной.
Не минет никого круговорот,
Любой из нас под жёрнов упадёт.
Неумолимо он дробит на части
И рук тепло, и первый трепет счастья,
И все свершения, и все дела,
Дабы рождались новые тела —
Исчадья лжи, достойные геенны,
А человек, с его душою пленной,
Готов терпеть мучения — увы,
И живы мы не боле, чем мертвы.
Лишь те из человеческого рода,
Кто безупречен, как сама природа,
Достойны будут участи иной:
Их срежет жнец — Господь наш Всеблагой,
И вновь посеет золотые зёрна.
На их распаде злак взойдёт отборный.
Когда же он созреет наконец,
На поле вновь придёт суровый Жнец
И засвистит над злаком серп холодный,
Чтобы насытить рот судьбы голодной.
И чтоб помола мелкого добиться,
Зерно шершавым языком дробится.
И мУка эта тянется, пока
Зерно не станет мелким как мука.

 

0 Комментрии

Ваш комментарий будет первым.

Добавить комментраий

 




 


четыре × = 16

 
 


 

Tatarstan.Net -